Женщина, которая не умела позировать

Вера заказала собственный портрет за неделю до семидесятилетия. Художница Лида приготовила высокий стул, повесила за ним зелёную ткань и попросила надеть что-нибудь привычное. Вера пришла в клетчатом пальто, с корзиной яблок и мокрым зонтом. Она сразу открыла окно, потому что в мастерской пахло краской, переставила чашку подальше от края и подняла с пола забытый карандаш. Когда Лида наконец усадила её, выяснилось, что Вера не умеет сидеть спокойно. Через минуту ей понадобилось посмотреть, не идёт ли дождь.

«Портрет останется детям», — объяснила Вера. Она хотела быть на нём серьёзной, достойной и похожей на свою мать на старой фотографии. Лида попросила опустить плечи. Вера выпрямила спину ещё сильнее. Попросила не сжимать руки — и пальцы сразу сцепились в замок. Лицо получалось знакомым по отдельным частям и совершенно чужим целиком. Художница стирала одну линию за другой. За окном звонил велосипед, и Вера каждый раз поворачивалась, будто её лично звали прокатиться.

На втором сеансе всё повторилось. Вера принесла уже не яблоки, а маленькую банку варенья. Пока Лида искала чистую ложку, гостья заметила надорванную подкладку на её пальто. Попросила иголку, села у света и принялась шить. Лида хотела напомнить о времени, но остановилась. Перед ней была другая Вера: чуть наклонённая голова, прищур, свободный рот, пальцы, которые знали дело лучше любых объяснений. Она быстро набросала этот поворот. Стоило Вере вернуться на высокий стул, как живая линия снова исчезла.

Художница предложила писать её за работой. Вера отказалась. «Не хочу, чтобы запомнили только мои руки. Они и так всю жизнь были заняты». В этих словах впервые прозвучала усталость, которой не было ни в клетчатом пальто, ни в корзине. Лида убрала кисти. Они сели пить чай, и Вера рассказала, как в молодости собиралась учиться музыке, но потом то у кого-то болел зуб, то нужно было ехать за лекарством, то некому было забрать ребёнка. Никто не запрещал ей музыку. Просто однажды оказалось, что места для неё уже не осталось.

На следующий сеанс Лида принесла старую скрипку. Играть она не умела, инструмент одолжила у знакомого. Вера сначала рассердилась: ей показалось, что из неё хотят сделать трогательную картинку для чужого умиления. Но художница положила скрипку в раскрытый футляр и сказала, что инструмент может просто побыть в комнате. Несколько минут они молчали. Потом Вера осторожно тронула струну. Звук был неровный, почти смешной. Она повторила движение, прислушалась и впервые за все встречи забыла, куда нужно деть руки.

Портрет закончился не к юбилею. На семейном вечере Вера показала только маленький рисунок: пустой стул у открытого окна. Дети решили, что художница их обманула. Вера сказала, что это место, с которого она наконец встала. Потом достала скрипку и сыграла несколько нот. Они не складывались в узнаваемую мелодию, младшая внучка захихикала. Вера тоже засмеялась. Ей вдруг стало легко оттого, что никто не обязан был назвать происходящее прекрасным. Можно было просто начинать и ошибаться при всех.

Через месяц Лида принесла готовую картину. На ней Вера стояла у окна, вполоборота, будто услышала кого-то на улице. В руке не было ни иголки, ни яблока, ни смычка. Художница оставила кисть раскрытой — так, словно в неё ещё можно было что-нибудь положить. Вера долго смотрела, потом спросила, можно ли повесить портрет не в гостиной, а у себя в маленькой комнате. Там она собиралась заниматься. Лида помогла выбрать место, и они передвинули стол, который много лет мешал открыть дверь полностью.

Весной над Кашинкой стало светло даже в пасмурный день. Вера шла через город с футляром и опаздывала на урок. У мастерской она махнула Лиде и не остановилась объяснять, почему спешит. Художница увидела её отражение в стекле: пальто, быстрый шаг, рука, придерживающая скрипку. Почти тот же поворот, что на портрете, только движение продолжалось. Лида подумала, что иногда самая точная картина получается тогда, когда человек больше не обязан оставаться внутри неё.